Первое издание: июнь 1994 года
В продаже 32 легальное издание

О КНИГЕ

     ИВА – любовный и эзотерический роман, но также и попытка поиска сущности человека и существования. Рассказ, сложенный из двух слоёв и поветствованный через две жизни.
     Ива – дворянка из Дубровника, а Богдан – рыцарь на дворе князья Лазаря. Они встретились и полюбили друг друга сначала во сне, а потом и наяву в средневековом Дубровнике. Они растались, когда Богдан решил предать любленную девушку чтобы не предал веру и отечество.
     Их раненные души искали друг друга через шесть веков. Нашлись снова как Ива и Дане. Снова в Дубровнике и в Крушеваце. Но в этот момент они оба уже были заплетёны в какие-то другие, и иные любви. Всё-таки они узнали друг друга и закончили свой рассказ. Отдали все долги себе и другим.
     Что такое любовь? Жестокое соревнование? Страсть и страх от поражения? Нежность? Или полное понимание?
     Обнаруживание частей наших прошлых жизней даёт ответ на вопрос, кто мы и что ищем на земле? Может ли объяснить сущность существования каждого из нас?
     Переселяются ли души из тела в тело? То ли могила, как говорил великий Виктор Гюго, является только небесным гардеробщиком?
     Ответы на эти вопросы ищут герои романа ИВА. И не только они.

ПРЕЖНИЕ ИЗДАНИЯ

ИНОСТРАННЫЕ ИЗДАНИЯ

Греция ΚΕΔΡΟΣ 2004 год

НАГРАДЫ И ПРИЗНАНИЯ

Золотой бестселлер, признание Радио-телевидения Сербии и журнала „Новости“ за одну из десяти самых продаваемых книг в 1997 году.

КРИТИКИ – ИЗВЛЕЧЕНИЯ

   В жанре любовного романа, не скрывая элементы автобиографической исповеди, в пространстве, в котором легче всего погрузиться в мир отдельности и банальности, госпоже Хабьянович чаще всего удаётся воздвигнуть и облагородить рассказ, влить в него призвук общего, эзотеричной флюидности, фантастичной реальности, продолжительности в историческом и космическом времени.

(Лиляна Шоп)

   То, что даёт особенное очарование этому роману есть то, что его будут читать с одинаковым удовольствием и широкая литературная публика, и литературные гурманы.

ЦИТАТА ИЗ КНИГИ

     Ива!
     Первый раз я узнал, что она действительно существует  в поздную весну тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года.
     Совершенно ясно помню каждую деталь этого на первый взгляд полностью обыкновенного послеполуденного дня.
     Мать, сидящая и что-то читающая („Игру в бисер“, мне кажется), мой младший брат Гиле, наш друг Драган и я, охваченные игрой, старинно приятная и тёплая кухня в доме бабушки – всё, как и всегда, но опять, для меня как-то неописуемо, нереально иначе.
     Воздух остыл, тепловатый и густой, насыщенный упоительным, необыкновенным запахом. Всё-таки я его и со своим скромным шестилетным опытом узнаю, потому что так пахнет тем белым цветом, имя которого не знаю, который никогда не увидел, но которого с недавних пор вижу во сне.
     Со временем мне кажется, что всё вокруг меня принимает мягкие контуры, что целое помещение трепещет, вещи и люди парят и разливаются в пятна.
     Всё-таки я не испуганный. Наоборот, откуда-то я уверен, что ничто не является случайным, что всё это является намёком чего-то неизбежного и судебно важного, и поэтому играюсь неосторожно, почти не учавствуя. Ожидаю.
     В сумерки приходит тётя-Мира, мама Драгана. Она запыхалась от тяжёлого бремени своего огромного живота, и озарённая надеждой, что ребёнок, которого носит, будет девушкой.
     – Но не любая девушка – подчёркивает – а ласковая, оживлённая и умная как Ива.
     – Ива! – говорим мы с матерью вслух, а потом, каждый для себя, продолжаем с отличающимися предложениями.
     – Ива, какое необычайное имя! – удивляется мать.
     – И представь себе, она саму себя так назвала, как только начала говорить. Вообще не реагировала на своё крещённое имя. Пробовали и с кличкой, но безуспешно. Наказывали и подкупали её, но она настойчиво, упрямо повторяла: Ива, Ива, Ива. Теперь, кроме родителей, бабушки и дяди, никто даже не знает, как её зовут на самом деле. Для всех стала Ивой.
     – Действительно необыкновенный ребёнок – подтверждает мать. – Я не уверена, чтобы я была рада, если она моя.
     – Ива – повторяю я ещё кто знает на какой раз, и всё громче. Я встал, оставил Гиле и Драгана, и с поднятой головой смотрю на мать и тётя-Миру в лицо. – У Ивы дырка на щеке, когда смётся, белое платье из парча–шелка и висящие кудри.
     – Ты угадал! – простодушно радуется тётя-Мира.
     Моя мать не делит её воодушевление.
     Побуждённая моей чрезвычайной, почти болезненной чувствительностью, мать, со самого раннего моего детства, до момента, когда я пошёл в школу, пристально наблюдала за мной и старалась ознакомиться до мельчайших деталей со всем моим мыслительным миром, всеми моими знаниями. Поэтому ей надо верить, а она даже теперь убеждённо утверждает, что я в это время никак не мог знать ни о парча-шелке, ни о висящих кудрях.
     И сама недоверчивая и осторожная, она очень внимательно смотрит на меня, и я ясно ощущаю, что мать охваченная неприятным предчувствием, что ясновидяще опасается пока спрашивает:
     – Кто этот ребёнок на самом деле?
     – Ты ведь наверняка знаешь, та маленькая из улицы Якшича, отец которой играет вместе с моим Джоком – нестерпимо объясняет тётя-Мира.
     – Ага, та, отец которой из Загреба! – припоминает мать, а её озабоченные, беспокойные глаза всё ещё дрожат по моему лицу.
     Я в это время, конечно, не был знаком с Ивой, даже не знаю, что такое Загребчанин, но откуда-то, вдохновенный неожиданным знанием и ясностью ума (в это послеполудне всё было возможно!), не только чувствую, но также могу аккуратно сформулировать мысль, что совершенно безумно кого-то, словно Иву, объяснять, представлять таким бессмысленным предложением: Та маленькая, отец которой Загребчанин.
     Однако, это было только начало, уверял я себя постоянно в следующие годы. В замечаниях знакомых моих родителей, в разговорах друзей Ивы и моих друзей и подруг, в рассказах наших профессоров с объязательным нравоучением (мы с Ивой шли вместе в ту же гимназию), в перерассказах наших якобы незаинтересованных сограждан, имя Ивы, по какой бы причине ни было упомянуто, всегда сопровождал какой-то дополнительный определитель, какой-то неизбежный комментарий. Ива, значит, была:
     та маленькая, отец которой из Загреба,
     барышня приехала из Загреба, нет?
     тыква надменная, пишущая стихотворения,
     сиротка, которой умерла мать,
     та ученица, осваивающая награды,
     какая-то увлечённая, тащащая по три книги из библиотеки и сидящая на всех литературных вечерах,
     сумасшедшая, постоянно носящая чёрное, как будто, не дай Бог, все в её доме померели,
     дерзкая, влюбившаяся в своего профессора математики и ещё, вместо того, чтобы молчала и прятала стыд, она ему, ей не стыдно, пишет стихотворения,
     та фантастка, которая думает, что станет писателем.

     Все эти комментарии, более-менее соответствующие, каковыми бы они ни были поверхностными, пустыми и упрощёнными, бессыльными объяснить, или хотя бы показать сложность, суть и действительность бытия Ивы, всё таки не являются незначительными. Таким образом сложены, они ясно свидетельствуют, что Ива беспокоила и смущала, что постоянно чем-то выделялась, что всё до своего уезда из Крушеваца, осталась так очевидно отличающейся от других. Так безобразно, так волнующе отличающейся.
     Да, безобразно отличающаяся, но и безжалостно одинокая, почувствовал я безошибочно, как только я увидел её первый раз.
     Было начало июня тысяча девятьсот шестдесят шестого года. Раскалённое, раннее послеполудне. Мать послала меня отнести пирожные бабушке.
     На главной городской перекрёстке, перед Памятником косовским героям, я увидел её. И хотя мы никогда раньше не встретились, хотя она выглядела полностью иначе, чем в моих давных снах, я сразу знал, что это – Ива.
     Я увидел:
     Трое священников в торжественных одеяниях держат раскрытые молитвенники и тихо произносят какие-то непонятные слова на церковнославянском.
     Четверня синхронизированными движениями терпеливо тащит большую, чёрную, прямоугольную, полностью закрытую повозку со стеклянными боковыми сторонами. Между раздвинутыми чёрными плюшевыми занавесками хорошо виден роскошный дубовый гроб, богато украшённый жёлтыми металльными украшениями и резьбой.
     Бабушка Ивы, полностью подчинённая боли, сломанная, просто висит, повешенная на руки своих двух сыновей.
     Колонна людей за ними движется в совершенном порядке, как по правилам какой-то, долго упражняемой, безукоризненной хореографии, тихая и полная достоинства.
     Ива ни на кого не опирается. И никто не поддерживает её. Её родные уже тогда знают: Ива все боли, Ива и эту боль, может вытерпеть одна. Маленькая девушка в чёрном платье, похожем на школьную форму, связанная чёрным платком из синтетики, движется спокойно, шагом и ходом полностью согласованная с торжественной походкой процессии.
     На первый взгляд, она, значит, совершенно включается в композицию и колорит этой тёмной, трогательной картины. А на самом деле она даже тогда неприкосновенно, ясно выделялась.
     Чьей-то необъяснимой и наверное незаслуженной милостью („Божьей милостью, Дане!“, говорила она) я увидел настоящую Иву. Видение было непонятно краткое, но совершенно ясное и впечатляющее: Иву обвивала металльно-серая, блестящая, ледяная оболочка. И, как будто кто-то великодушно хотел дарить меня, благосклонно подготовить к какому-то уже бесспорному и существующему, хотя для меня незнакомому будущему, вдруг меня охватило сознание: Ива существует посменно растерзаемой и кормленной своим безжалостным одиночеством.
     Я не принял подарок. Даже не спросил себя, почему именно мне он был предложен. Неприятно тронутый, почти испуганный этим внезапным столкновением с горем и одиночеством, я быстро повернул голову на другую сторону и поторопился, почти побежал, чтобы убежать как можно скорей, отодвинуться как можно дальше от действительности, незнакомой мне.
     Моё детство было радостным и защищённым.
     Мой дедушка был довоенным рабочим трибуном. Воспоминанием на революционное юношество и одну встречу с полицией осталась у него избитая нога. Дедушка гордо тащил её, словно какой-то огромный, хотя непригодный, но драгоценный орден, а грубую кличку „Хромой Люба“ он принимал как чин, как степень благородности.
     Из-за ноги дедушка не был в партизанах, но сражался в тылу, а в Расинский партизанский отряд уже в августе тысяча девятьсот сорок первого года, значит в самом начале восстания, пошла его самая любимая дочь, моя мать. Она вернулась с пятью орденами, включая и Орден народного героя.
     У моего отца не был ни одной орден. Однако, его репутация из года в год росла, как только он переходил с одной на другую, всегда высшую функцию.
     Положение моей семьи обеспечивал Гиле и мне привилегированный статус между ровестниками, и долгие лета для нас, благодаря этому, все двери в городе были открыты.
     Почему нам Бог, если он действительно является этим великодушным дарителем, не даст кроме своего дара и мудрость, и силу, узнать его ценность и тайное значение? Почему выбор предоставляет нашему несовершенному уму, загруженному повседневностью и желаниям? Почему он нам допускает совершать ошибки? – спрашивал я себя Бог знает сколько раз.
     – Чтобы выучили слушать Бога в себе – говорила Ива, Знающая.
     Что бы случилось, если я полностью открылся для Ивы и за это новое сознание ещё в лето шестьдесят шестого года? Было ли бы будущее, была ли бы моя жизнь, была бы ли жизнь всех нас иначе? Не знаю. И это не является единственным моим недоумением, единственным трепетом о Иве. Судорожные, безумные, необъяснимые притяжения, немотивированные страхи и драматичные, унижающие бегства, уже давно втиснуты в наши души. Тайнами и сными, любовью и болей, мы с Ивой связаны уже веками.